Интервью для газеты «Республика Башкортостан»

Столь многочисленные таланты по заслугам отмечены разнообразными наградами и званиями: Святослав Игоревич — действительный член Академии российского искусства, член Академии российского телевидения, Союза журналистов России и Союза театральных деятелей. Награжден Офицерским крестом Ордена Заслуги Республики Польша, орденом святого Николая Чудотворца «За преумножение добра на Земле».
Последний, но не первый его визит в Уфу был отмечен участием Бэлзы в XV Международном фестивале имени Рудольфа Нуреева, поэтому и беседа наша, естественно, началась с разговора о знаменитом земляке.

Служитель красоты

Многие любители театрального искусства знают меня как телеведущего. На деле же не только я веду передачи, но и как бы их тематика, суть приводят меня к знакомству со многими выдающимися людьми. Повезло мне неоднократно встречаться и с Рудольфом Нуреевым.
Люди, даже далекие от балетного искусства и не знавшие, с кем общаются, попадали под его невероятное обаяние. Обладая отменным вкусом, он создал себе неповторимый имидж, отражавший утонченность его натуры. Любитель парадоксов Оскар Уайльд когда-то сказал: «Я видел только одного скрипача, похожего на настоящего скрипача, — это был Альберт Эйнштейн». Рудольф действительно и был и выглядел как служитель высокого искусства: так шли ему его шали, береты. И вместе с тем он никогда не проявлял ни малейшего высокомерия.
То, что ваш театр связан с именами Шаляпина, Нуреева, накладывает на людей, причастных к опере, балету, высокие обязательства. Балет XXI века, думается, перешел на новую качественную ступень, но крепкий его фундамент заложили величайшие мастера XIX — XX веков, и среди них — имя того, кто покоится на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под роскошным мозаичным ковром. Он любил роскошь, поскольку был служителем красоты во всех проявлениях.

Ван Клайберн — выпускник Московской консерватории

Русское классическое исполнительское искусство всегда считалось эталоном во всем мире. Что касается нынешнего времени, вместо того чтобы анализировать положение вещей, я вам приведу только один факт. Когда, спустя много лет после победы на конкурсе Чайковского в 1958 году, в Россию приехал Ван Клайберн, это совпало с его 55-летием. Чтобы проявить свое уважение к выдающемуся пианисту, было решено присвоить ему звание почетного профессора Московской консерватории. И вдруг, вогнав всех в шоковое состояние, Ван Клайберн от этого знака внимания отказывается и просит оказать ему честь, вручив диплом выпускника Московской консерватории, потому что считает себя ее внуком. Время было еще советское, но уже почти перестроечное. И бедному ректору консерватории Борису Куликову пришлось оббить немало порогов, чтобы выполнить необычную просьбу. Но в результате — такой единственный в мире диплом существует. Он был вручен в Рахманиновском зале консерватории, студенты, как водится, пели «Многая лета», 90-летнюю маму выпускника в состоянии полной эйфории внесли на кресле. Правда, с датами получился некоторый конфуз: время поступления — 1958 год, окончания консерватории — 1988-й. Я думаю, приведенный факт как нельзя лучше характеризует рейтинг русской исполнительской школы в мире.

Солнечный Паваротти

На телевидении я уже около 30 лет, и, конечно, за это время практически все ведущие артисты, композиторы, дирижеры в той или иной передаче у меня перебывали. Горжусь тем, что они были не только гостями, многие стали моими друзьями: это и Галина Уланова, и Евгений Светланов, и Иван Козловский. Если говорить о гостях зарубежных, которых тоже у меня было немало, самыми своими большими удачами считаю общение с писателем Грэмом Грином и Лучано Паваротти в смысле длительности и если не дружбы, то какой-то теплоты отношений, возникшей между нами.
Не открою Америку, но, встечаясь с ними, лишний раз убеждался: чем крупнее мастер, личность, тем меньше в нем заносчивости, больше доброжелательности к людям, демократизма. С Паваротти мы познакомились после трагического землетрясения в Армении, когда он давал благотворительный концерт в пользу пострадавших. Именно тогда на всю страну в интервью он сказал: «Я чувствую, что в прошлой жизни был русским». И пояснил: «Года в четыре я в первый раз услышал «Картинки с выставки» Мусоргского и понял, что знал эту музыку гораздо раньше».
Он был невероятно веселым, солнечным человеком, любил вспоминать массу забавных случаев. Помню, рассказывал, как в Париже ли, в Италии пришел в ресторанчик около оперного театра и увидел в меню «бифштекс «Доминго» и «бифштекс «Паваротти». Из любопытства взял «Доминго» — мясо было отменным, и Лучано полюбопытствовал, чем одно блюдо отличается от другого. Метрдотель лукаво посмотрел на великого тенора и ответил: «Бифштекс «Паваротти» больше, месье».
Будучи великим артистом, гениальность и избранность которого уже нечего доказывать, он все равно светился детской радостью после удачно исполненной роли, чисто взятой ноты. Выходил на сцену каждый раз как в первый, никогда не забывая взять ржавый загнутый гвоздь — это был его талисман, и отчаянно волновался.

Один на один с мафией

С Паваротти Грэма Грина роднило то же, что и со всеми выдающимися людьми: простота, учтивость в обращении. Его книги я любил с детства, особенно, пожалуй, запомнив эссе «Потерянное детство». Среди прочего он пишет в нем о том, что книги, прочитанные в детстве, могут оказать влияние на судьбу человека. Он был внучатым племянником Стивенсона и очень любил читать и его, и Хаггарда. Роман «Дочь Монтесумы» привел его в Мексику, а «Копи царя Соломона» — в Африку, на континент в форме сердца, как он говорил.
И наша встреча, думаю, тоже была как-то предопределена. Общаясь с Грэмом, я показал ему подаренную мне по окончании школы его книгу «Тихий американец» со стандартной надписью: «Святославу Бэлзе за отличные успехи и примерное поведение» и казенной печатью. Грин под этой надписью сделал мне вторую: «Славе — как тому школьнику. Грэм» по аналогии с Экзюпери, посвятившим «Маленького принца» «Леону Верту, когда он был маленьким». Я летал к Грину в Антиб, много общался в то время, когда он приезжал на знаменитый форум «За безъядерный мир» в феврале 1987 года. Тогда в Россию съехалась вся мировая интеллигенция ради одного — ради встречи с Горбачевым: началась горбимания в мире. И вот представьте себе: в гостинице «Космос» вы, как в каком-то невероятном сне, могли одновременно встретить Станислава Лэма, Марчелло Мастроянни, Питера Устинова, Йоко Оно, Марину Влади, Мишеля Леграна. Но их лидером единодушно был признан Грин.
Его творчество и личность удивительно совпадали, его жизнь и взгляды можно было изучать по его же книгам, что, в общем-то, редкость. Один из романов Грина называется «Человеческий фактор». Вот этот фактор и был для него на первом месте. Когда дело касалось принципов, он, несмотря на свою доброту и скромность, шел напролом: объявил в одиночку войну мафии в Ницце, написав свое знаменитое эссе «Я обвиняю!». На некоторое время ему был запрещен въезд в США, потому что в молодости он записался в английскую компартию — в надежде съездить в Москву и в Ленинград. Гордился тем, что доставил немало неприятных минут многим диктаторам, считая, что художник всегда должен быть в оппозиции. У него была такая своеобразная формула, выражающая его принципы: «Писатель должен быть скребущей песчинкой в хорошо отлаженном государственном механизме».

Жизнь в разных измерениях

У меня с детства получилось так, что я жил всегда в нескольких измерениях. Учась в элитной английской школе, которая была тогда одна на всю Москву, я с третьего класса, начитавшись «Трех мушкетеров», занимался фехтованием, даже стал чемпионом Москвы среди юношей. Кстати, Евгений Евтушенко в свое время собирался снимать фильм о постаревших мушкетерах, себя видел в роли Д’Артаньяна, сэра Питера Устинова — в роли Портоса, а мне предлагал роль Атоса, чем я страшно гордился. Будучи уже студентом, стал печататься как журналист, но это — «тяжелая» наследственность, поскольку я жил в семье, в которой на троих было четыре пишущие машинки, одна — с иностранным шрифтом. Когда мне было 18 лет, вышла первая моя статья в солидном журнале «Вестник истории мировой культуры», который издавался под эгидой ЮНЕСКО. Она была о польских связях друга Пушкина — князя Вяземского. Эта статья была переведена в Польше, вошла в большой том «Польско-русские литературные связи», и — беспрецедентный случай — появилась рецензия не на книгу, а на статью. Эту рецензию я вырезал и храню до сих пор.
Юрий Сенкевич был моим крестным отцом на телевидении, я прижился и там. «Переключать регистры» — это очень увлекательное дело. Землю попашешь, попишешь стихи — нормально! Общее — это аршин, которым меряешь искусство, ведь критерии прекрасного не сформулированы, восприятие всегда субъективно. Задача заключается в том, чтобы из совокупности субъективного выработать объективное. Участие в работе жюри какого-либо конкурса — это отдельная история. Закулисье любого состязания — целый спектакль, иногда маленькая трагедия, полная драматизма, страсти бушуют там вовсю. Например, в жюри корпоративного газпромовского конкурса «Факел», где, кстати, неплохо показывают себя и артисты из Башкортостана, входят представители самых разных жанров, возрастов и профессий: от Александры Пахмутовой до Бари Алибасова — и у каждого свое мнение.

«Слишком много вас, Бэлзов»

Круг интересов нашей семьи был настолько широк, что папа, будучи композитором, музыковедом, историком культуры, не замыкался в какой-то одной области, и в любой его книге по истории музыки или в монографии о каком-то композиторе можно было найти интересные сведения по истории философии, живописи, литературе. Недаром друзья отца в шутку расшифровывали нашу фамилию так: большая энциклопедия лишних знаний автора. Говорят, что мозг хорошо устроенный лучше, чем мозг, хорошо наполненный. У папы был мозг и хорошо устроенный, и хорошо наполненный. Он свободно владел всеми европейскими языками. В Вене читал лекции по-немецки, в Сорбонне — по-французски, во Флоренции и Риме — по-итальянски. И это при том, что был беспартийным. Его выпускали, дабы он демонстрировал безупречный образ советского ученого.
Меня учили музыке, родители мечтали, чтобы я стал музыкантом. Папа был профессором консерватории, мама — членом Союза композиторов.
Будучи врачом по образованию, она написала пять книг о великих музыкантах. Она потрясающая женщина. Как вообще российским женщинам, ей была свойственна готовность к самопожертвованию. Поначалу совсем растворилась в папиной карьере, будучи к тому же на 17 лет моложе его. Но однажды сказала: «Все, я вышла на тропу войны» и погрузилась в творчество, печатаясь, правда, под своей девичьей фамилией — Гулинская. Объяснила это так: «Слишком много вас, Бэлзов». Так вот мы поначалу втроем и строчили, являясь членами всех творческих союзов.
Только сейчас, будучи отцом двух взрослых балбесов, я оценил, как мудро мои родители воспитывали меня. Семья была моей академией. Родители и бабушка уделяли мне много внимания. Они делали это тактично, не устраивали трагедий из моих поступков, которые могли им казаться странными. Когда я поступил на филологический факультет университета, а не в консерваторию, отец поддержал меня. Мне мало что запрещали, но много что разъясняли. Родители научили меня, думается, главному — трудиться и получать от этого удовольствие.

Время подделок

От родителей я унаследовал страсть не только к музыке, но и к собиранию книг. Существует такое распространенное понятие, как «золотая полка»: разные писатели, от Льва Толстого до Германа Гессе, выстраивали свою полку. Как правило, для каждого это около ста затронувших душу и разум книг. В свое время у меня вышла книга «Человек читающий. Homo Legens» (и я гордился тем, что издательство «Прогресс» так назвало свой книжный магазин). Там я собрал эссе, стихи, высказывания писателей XX века о роли книги в жизни общества и человека. Сейчас читатель стоит перед огромным выбором. Мне особенно симпатичен Оскар Уайльд, который очень мудро сказал по поводу этого завала «бестселлеров»: «Все книги делятся на три категории: одни, которые надо читать, другие, которые надо читать и перечитывать, третья категория — книги, которые не следует читать вовсе». А вот научиться различать…
Мы живем во времена имитаций, подделок. Попса есть в музыке, литературе, архитектуре. Мухи славы могут сидеть на розах и на навозе. Иногда сказывается отсутствие вкуса. Пастернак сказал: «Искусство — дерзость глазомера». У нас дерзких много, вот глазомера не хватает. Только профаны могут безапелляционно судить о музыке, живописи. Великая Фаина Раневская по этому поводу говорила, имея в виду «Мону Лизу»: «Эта дама сама уже имеет право выбирать, кому нравиться, кому — нет». Главное — что мы возьмем с собой из детства и юности. А далее, чтобы понять произведение искусства, нужно «нарастить душу», как говорил Толстой. Слушать музыку, созерцать картину, смотреть спектакль — сложнейший труд.
Мой старт, благодаря родителям, был легче, чем в эпоху общей вседозволенности и, как следствие, некоторой культурной растерянности. Папа действительно был человеком безграничной эрудиции, окруженный такими же незаурядными личностями: писал похоронный марш памяти Гумилева, встречался с Мандельштамом, сочинял первые романсы на его стихи, дружил с академиком Лихачевым, с Ираклием Андрониковым, познакомил меня с Ахматовой, с Пастернаком. Каждый из них оставил свой незабываемый след в душе. Общий культурный уровень был совершенно другой. Поэтому сейчас, на фоне общего упадка культуры, нетрудно выглядеть человеком просвещенным, эрудированным. Одна журналистка, беря у меня интервью, все повторяла: «Вы же звезда». Я не выдержал и ответил: «Я — не звезда, я — звездочет». Сейчас же мы живем на проценты с духовного наследства великих предков.

Записала Елена ШАРОВА.

15.08.09

 

Запись опубликована в рубрике Без рубрики. Добавьте в закладки постоянную ссылку.